hatred, fury and violence (berserker_88) wrote in antisemitism,
hatred, fury and violence
berserker_88
antisemitism

Categories:
  • Music:

Всем жЫдам сообщества "Антисемитизм" посвящается...


...
В это именно время я понял, что это разрушительное учение тесно
и неразрывно связано с национальными свойствами одного определен-
ного народа, чего я до сих пор совершенно не подозревал.

Только знакомство с еврейством дает в руки ключ к пониманию
внутренних, т. е. действительных намерений социал-демократии. Толь-
ко когда познакомишься с этим народом, у тебя раскрываются глаза
на подлинные цели этой партии, и из тумана неясных социальных
фраз отчетливо вырисовывается оскалившаяся маска марксизма.

Теперь мне трудно, если не невозможно, сказать точно, когда же
именно я в первый раз в своей жизни услышал слово "еврей". Я со-
вершенно не припомню, чтобы в доме моих родителей, по крайней ме-
ре при жизни отца, я хоть раз слышал это слово. Мой старик, я думаю,
в самом подчеркивании слова "еврей" увидел бы признак культурной
отсталости. В течение всей своей сознательной жизни отец в общем
усвоил себе взгляды так называемой передовой буржуазии. И хотя
он был тверд и непреклонен в своих национальных чувствах, он все же
оставался верен своим "передовым" взглядам и даже вначале передал
их отчасти и мне.

В школе я тоже сначала не находил повода, чтобы изменить эти
унаследованные мною взгляды.

Правда, в реальном училище мне пришлось познакомиться с одним
еврейским мальчиком, к которому все мы относились с известной осто-
рожностью, но только потому, что он был слишком молчалив, а мы,
наученные горьким опытом, не очень доверяли таким мальчикам. Одна-
ко я как и все при этом никаких обобщений еще не делал.

Только в возрасте от 14 до 15 лет я стал частенько наталкиваться
на слово "еврей" - отчасти в политических беседах. И однако же, хо-
рошо помню, что и в это время меня сильно отталкивало, когда в
моем присутствии разыгрывались споры и раздоры на религиозной почве.

Еврейский же вопрос в те времена казался мне не чем иным, как
вопросом религии.

В Линце евреев жило совсем мало. Внешность проживающих там
евреев в течение веков совершенно европеизировалась, и они стали
похожи на людей; я считал их даже немцами. Нелепость такого пред-
ставления мне была совершенно неясна именно потому, что единственным
признаком я считал разницу в религии. Я думал тогда, что евреи
подвергаются гонениям именно из-за религии, это не только отталки-
вала меня от тех, кто плохо относился к евреям, но даже внушало
мне иногда почти отвращение к таким отзывам.

О том, что существует уже какая-то планомерная организованная
борьба против еврейства, я не имел представления.

В таком умонастроении приехал я в Вену. Увлеченный массой впе-
чатлений в сфере архитектуры, подавленный тяжестью своей собственной
судьбы, я в первое время вообще не был в состоянии сколько-нибудь
внимательно присмотреться к различным слоям народа в этом гигант-
ском городе. В Вене на 2 миллиона населения в это время было уже
почти 200 тысяч евреев, но я не замечал их. В первые недели на меня
обрушилось так много новых идей и новых явлений, что мне трудно
было с ними справиться. Только когда я постепенно успокоился и от
первых впечатлений перешел к более детальному и конкретному озна-
комлению с окружающей средой, я огляделся кругом и наткнулся так-
же на еврейский вопрос.

Я отнюдь не хочу утверждать, что первое знакомство с этим вопро-
сом было для меня особенно приятным. Я все еще продолжал видеть
в еврее только носителя определенной религии и по мотивам терпи-
мости и гуманности продолжал относится отрицательно ко всяким
религиозным гонениям. Тон, в котором венская антисемитская пресса
обличала евреев, казался мне недостойным культурных традиций ве-
ликого народа. Надо мною тяготели воспоминания об известных собы-
тиях средневековой истории, и я вовсе не хотел быть свидетелем по-
вторения таких эпизодов. Антисемитские газеты тогда отнюдь не при-
числялись к лучшей части прессы, - откуда я это тогда взял, я те-
перь и сам не знаю, - и поэтому в борьбе этой прессы против евреев
я склонен был тогда усматривать продукт озлобленной ненависти, а
вовсе не результат принципиальных, хотя быть может и неправиль-
ных взглядов.

В таком мнении меня укрепляло еще и то, что действительно боль-
шая пресса отвечала антисемитам на их нападки в тоне бесконечно бо-
лее достойном, а иногда и не отвечала вовсе - что тогда казалось мне
еще более подходящим.

Я стал усердно читать так называемую мировую прессу ("Нейе
фрейе прессе", "Нейес винер тагблат") и на первых порах изумлялся
той громадной массе материала, которую они дают читателю, и той
объективности, с которой они подходят ко всем вопросам. Я относился
с большим уважением к благородному тону этой прессы, и только
изредка напыщенность стиля оставляла во мне некоторое внутреннее
недовольство или даже причиняло неприятность. Но, думал я, такой
стиль соответствует всему стилю большого мирового города. А так как
я Вену считал именно мировой столицей, то такое придуманное мною
же объяснение меня до поры до времени удовлетворяло.

Но что меня частенько отталкивало, так это недостойная форма, в
которой эта пресса лебезила перед венским двором. Малейшие события
во дворце немедленно расписывались во всех деталях либо в тоне
восхищенного энтузиазма, либо в тоне безмерного огорчения и душев-
ного сочувствия, когда дело шло о соответствующих "событиях". Но
когда дело шло о чем-либо, касающемся самого "мудрейшего монарха
всех времен", тогда эта пресса просто не находила достаточно сладких
слов.

Мне все это казалось деланным.

Уже одно это заставило меня подумать, что и на либеральной де-
мократии есть пятна.

Заискивать перед этим двором да еще в таких недостойных формах
в моих глазах означало унижать достоинство нации.

Это было той первой тенью, которая омрачила мое отношение к
"большой" венской прессе. Как и раньше, я в Вене с большим рвением
следил за всеми событиями культурной и политической жизни Герма-
нии. С гордостью и восхищением сравнивал я подъем, наблюдавшийся
в Германии, с упадком в австрийском государстве. Но если внешние
политические события вызывали во мне непрерывную радость, то этого
далеко нельзя было сказать о событиях внутренней жизни. Борьбу,
которая в ту эпоху началась против Вильгельма II, я одобрить не мог.
Я видел в Вильгельме не только немецкого императора, но прежде
всего создателя немецкого флота. Когда германский рейхстаг стал чи-
нить Вильгельму II препятствия в его публичных выступлениях, это
меня огорчало чрезвычайным образом, особенно потому, что в моих
глазах к этому не было никакого повода. И это заслуживало осужде-
ния тем более, что ведь сами господа парламентские болтуны в течение
какой-нибудь одной сессии всегда наговорят гораздо больше глупо-
стей, чем целая династия королей в течение нескольких столетий, вклю-
чая сюда и самых глупых из них.

Я был возмущен тем, что в государстве, где всякий дурак не только
пользуется свободой слова, но и может попасть в рейхстаг и стать
"законодателем", носитель императорской короны становится объек-
том запрещений, и какая-то парламентская говорильня может "ставить
ему на вид".

Еще больше я возмущался тем, что та самая венская пресса, кото-
рая так лебезит перед каждым придворным ослом, если дело идет о
габсбургской монархии, пишет совсем по-иному о германском кайзере.
Тут она делает озабоченное лицо и с плохо скрываемой злобной миной
тоже присоединяется к мнениям и опасениям по поводу речей Виль-
гельма II. Конечно она далека от того, чтобы вмешиваться во внутрен-
ние дела германской империи - о, упаси, боже! - но, прикасаясь
дружественными перстами к ранам Германии, "мы" ведь только ис-
полняем свой долг, возлагаемый на нас фактом союза между двумя
государствами!. К тому же для журналистики правда ведь прежде все-
го и т. д. После этих лицемерных слов можно было не только "прика-
саться дружественными перстами" к ране, но и прямо копаться в ней
сколько влезет.

В таких случаях мне прямо бросалась кровь в голову.
И это заставляло меня постепенно начать относиться все более осто-
рожно к так называемой большой прессе.

В один прекрасный день я убедился, что одна из антисемитских
газет - "Немецкая народная газета" - в таких случаях держится куда
приличнее.

Далее, мне действовало на нервы то, что большая венская пресса
в ту пору самым противным образом создавала культ Франции. Эти
сладкие гимны в честь "великой культурной нации" порой заставляли
прямо стыдиться того, что ты являешься немцем. Это жалкое кокет-
ничанье со всем, что есть французского, не раз заставляло меня с
негодованием ронять из рук ту или другую газету. Теперь я все чаще
стал читать антисемитскую "Народную газету", которая казалась мне
конечно гораздо более слабой, но в то же время, в некоторых вопро-
сах, более чистой. С ее резким антисемитским тоном я не был согла-
сен, но все внимательнее стал я читать ее статьи, которые заставляли
меня теперь больше задумываться.

Все это вместе взятое заставило меня постепенно ознакомиться с
тем движением и с теми вождями, которые тогда определяли судьбы
Вены. Я говорю о христианско-социальной партии и о докторе Карле
Люэгере.

Когда я приехал в Вену, я был настроен враждебно и к этой партии
и к ее вождю.

И вождь и самое движение казались мне тогда "реакционными".
Но элементарное чувство справедливости заставляло изменить это
мнение. По мере ознакомления с делом я стал ценить их и наконец
проникся чувством полного поклонения. Теперь я вижу, что значение
этого человека было еще больше, нежели я думал тогда. Это был
действительно самый могущественный из немецких бургомистров всех
времен.

Сколько же однако моих предвзятых мнений по поводу христиан-
ско-социального движения было опрокинуто этой переменой во мне!

Постепенно изменились мои взгляды и на антисемитизм - это была
одна из самых трудных для меня операций. В течение долгих месяцев
чувство боролось во мне с разумом, и только после очень длительной
внутренней борьбы разум одержал верх. Спустя два года и чувство
последовало за разумом, и с тех пор оно стоит на страже окончатель-
но сложившихся во мне взглядов.

В эту пору тяжелой внутренней борьбы между унаследованным
чувством и холодным рассудком неоценимую услугу оказали мне те
наглядные уроки, которые я получал на улицах Вены. Пришла пора,
когда я уже умел различать на улицах Вены не только красивые строе-
ния, как в первые дни моего пребывания в ней, но также и людей.

Проходя однажды по оживленным улицам центральной части города,
я внезапно наткнулся на фигуру в длиннополом кафтане с черными
локонами.

Первой моей мыслью было: и это тоже еврей?
В Линце у евреев был другой вид. Украдкой, осторожно разгляды-
вал я эту фигуру. И чем больше я вглядывался во все его черты, тем
больше прежний вопрос принимал в моем мозгу другую формулировку.
И это тоже немец?

Как всегда в этих случаях, я по своему обыкновению стал рыться в
книгах, чтобы найти ответ на свои сомнения. За небольшие деньги я
купил себе тогда первые антисемитские брошюры, какие я прочитал в
своей жизни. К сожалению все эти книжки считали само собою разу-
меющимся, что читатель уже в известной степени знаком с еврейским
вопросом или по крайней мере понимает, в чем состоит эта проблема.
Форма и тон изложения были к сожалению таковы, что они опять воз-
будили во мне прежние сомнения: аргументация была слишком уж
не научна и местами страшно упрощена.

Опять у меня возникли прежние настроения. Это продолжалось
недели и даже месяцы.

Постановка вопроса казалась мне такой ужасной, обвинения,
предъявляемые к еврейству, такими острыми, что мучимый боязнью
сделать несправедливость, я опять испугался выводов и заколебался.

Одно было достигнуто. Теперь уж я не мог сомневаться в том, что
дело идет вовсе не о немцах, только имеющих другую религию, но о
самостоятельном народе. С тех пор как я стал заниматься этим вопро-
сом и начал пристально присматриваться к евреям, я увидел Вену в
совершенно новом свете. Куда бы я ни пошел, я встречал евреев. И
чем больше я приглядывался к ним, тем рельефнее отделялись они в
моих глазах от всех остальных людей. В особенности, центральная
часть города и северные кварталы его кишели людьми, которые уже по
внешности ничего общего не имели с немцами.

Но если бы я продолжал сомневаться в этом, то самое поведение
по крайней мере части евреев неизбежно должно было бы положить
конец моим колебаниям.

В это время возникло движение, которое в Вене имело значитель-
ное влияние и которое самым настойчивым образом доказывало, что
евреи представляют собою именно самостоятельную нацию. Я говорю
о сионизме.

Правда, на первый взгляд могло показаться, что такую позицию
занимает только часть евреев, а большинство их осуждает и всем своим
существом отвергает ее. При ближайшем рассмотрении однако оказы-
валось, что это только мыльный пузырь и что эта вторая часть евреев
руководится простыми соображениями целесообразности или даже про-
сто сознательно лжет. Еврейство так называемого либерального образа
мыслей отвергало сионизм не с точки зрения отказа от еврейства вооб-
ще, а лишь исходя из того взгляда, что открытое выставление символа
веры непрактично и даже прямо опасно. По сути дела обе эти части
еврейства были заодно.

Эта показная борьба между евреями сионистского и либерального
толков в скором времени стала мне прямо противна. Борьба эта была
насквозь неправдива, зачастую просто лжива. Во всяком случае она
очень мало походила на ту нравственную высоту и чистоту помышлений,
которую любят приписывать этой нации.

Что касается нравственной чистоты, да и чистоты вообще, то в
применении к евреям об этом можно говорить лишь с большим тру-
дом. Что люди эти не особенно любят мыться, это можно было видеть
уже по их внешности и ощущать к сожалению часто даже с закрытыми
глазами. Меня по крайней мере часто начинало тошнить от одного
запаха этих господ в длинных кафтанах. Прибавьте к этому неопрят-
ность костюма и малогероическую внешность.

Все это вместе могло быть очень привлекательно. Но окончательно
оттолкнуло меня от евреев, когда я познакомился не только с физи-
ческой неопрятностью, но и с моральной грязью этого избранного
народа.

Ничто не заставило меня в скором времени так резко изменить
мнение о них, как мое знакомство с родом деятельности евреев в
известных областях.

Разве есть на свете хоть одно нечистое дело, хоть одно бесстыдство
какого бы то ни было сорта и прежде всего в области культурной
жизни народов, в которой не был бы замешан по крайней мере один
еврей? Как в любом гнойнике найдешь червя или личинку его, так в
любой грязной истории непременно натолкнешься на еврейчика.

Когда я познакомился с деятельностью еврейства в прессе, в искус-
стве, в литературе, в театре, это неизбежно должно было усилить мое
отрицательное отношение к евреям. Никакие добродетельные заверения
тут не могли помочь. Достаточно было подойти к любому киоску,
познакомиться с именами духовных отцов всех этих отвратительных
пьес для кино и театра, чтобы ожесточиться против этих господ.

Это чума, чума, настоящая духовная чума, хуже той черной смерти,
которой когда-то пугали народ. А в каких несметных количествах про-
изводился и распространялся этот яд! Конечно чем ниже умственный
и моральный уровень такого фабриканта низостей, тем безграничнее
его плодовитость. Этакий субъект плодит такие гадости без конца и
забрасывает ими весь город. Подумайте при этом еще о том, как вели-
ко количество таких субъектов. Не забудьте, что на одного Гете приро-
да всегда дарит нам 10 тысяч таких пачкунов, а каждый из этих пачку-
нов разносит худшего вида бациллы на весь мир.

Ужасно было убедиться, что именно евреям природа предопределила
эту позорную роль.
Уж не в этом ли следует искать "избранность" этого народа!
Я начал тогда самым старательным образом собирать имена авто-
ров всех этих грязных сочинений. И чем больше увеличивалась моя
коллекция, тем хуже было для евреев. Сколько бы мое чувство ни
продолжало сопротивляться, разум вынужден был сделать непреклон-
ные выводы. Факт остается фактом, что хотя евреи составляли макси-
мум сотую часть населения этой страны, - среди авторов указанных
грязнейших произведений девять десятых евреи.

Теперь я начал с этой точки зрения присматриваться и к моей
дорогой "большой прессе".

Чем пристальнее я присматривался к ней, тем резче менялось мое
мнение и в этой области. Стиль ее становился для меня все более не-
сносным, содержание начинало мне казаться все более пустым и вну-
тренне фальшивым. Под так называемой объективностью изложения я
стал обнаруживать не честную правду, а большею частью простую ложь.
Авторы же оказались. . . евреями.

Теперь я стал видеть тысячи вещей, которых я раньше не замечал
вовсе. Теперь я научился понимать то, над чем раньше едва задумывался.

Так называемый либеральный образ мыслей этой прессы я стал ви-
деть теперь в совершенно другом свете. Благородный тон в возраже-
ниях противникам или отсутствие ответа на нападки последних - все
это оказалось не чем иным, как низким и хитрым маневром. Одоб-
рительные театральные рецензии всегда относились только к еврей-
ским авторам. Резкая критика никогда не обрушивалась ни на кого
другого, кроме как на немцев. Уколы против Вильгельма II станови-
лись системой так же, как специальное подчеркивание французской
культуры и цивилизации. Пикантность литературной новеллы эти орга-
ны возводили до степени простого неприличия. Даже в их немецком
языке было что-то чужое. Все это вместе взятое настолько должно
было отталкивать от всего немецкого, что это могло делаться только
сознательно.

Кто же был заинтересован в этом?
Была ли это только случайность?

Так продолжал я размышлять по этому поводу. Но мой окончатель-
ный вывод был ускорен рядом других обстоятельств. Нравы и обычаи
значительной части евреев настолько беззастенчивы, что их нельзя не
заметить. Улица зачастую дает и в этом отношении достаточно нагляд-
ные уроки. Например отношение евреев к проституции и еще боль-
ше к торговле девушками можно наблюдать в Вене лучше, чем где-бы
то ни было в западной Европе, за исключением быть может некоторых
портов на юге Франции. Стоило выйти ночью на улицу, чтобы натолк-
нуться в некоторых кварталах Вены на каждом шагу на отвратитель-
ные сцены, которые большинству немецкого народа были совершенно
неизвестны вплоть до самой мировой войны, когда часть наших гер-
манских солдат на восточном фронте имела возможность или, точнее
сказать, вынуждена была познакомиться с таким зрелищем.
А затем пришло и возмущение.

Теперь я уж больше не старался избегнуть обсуждения еврейского
вопроса. Нет, теперь я сам искал его. Я знал теперь, что тлетворное
влияние еврейства можно открыть в любой сфере культурной и худо-
жественной жизни, и тем не менее я не раз внезапно наталкивался на
еврея и там, где менее всего ожидал его встретить.

Когда я увидел, что евреи являются и вождями социал-демократии,
с глаз моих упала пелена. Тогда пришел конец полосе длительной внут-
ренней борьбы.

Уже в повседневном общении с моими товарищами по постройке
меня часто поражало то хамелеонство, с которым они по одному и
тому же вопросу высказывали совершенно разные мнения иногда на
протяжении нескольких дней и даже нескольких часов. Мне трудно
было понять, каким образом люди, которые с глазу на глаз выска-
зывают довольно рассудительные взгляды, внезапно теряют свои убеж-
дения как только они оказываются в кругу массы. Часто я приходил
в отчаяние. Иногда после нескольких часов мне казалось, что я пере-
убедил на этот раз того или другого из них, что мне наконец удалось
сломить лед и доказать им нелепость того или иного взгляда. Едва
успевал я порадоваться своей победе, как на следующий же день к
моему горю приходилось начинать сначала. Все было напрасно. Как
раскачивающийся маятник возвращается к своей исходной точке, так
и они возвращались к своим прежним нелепым взглядам.

Я еще мог понять, что они недовольны своей судьбой; что они
проклинают ее за то, что она зачастую обходится с ними довольно
жестко; что они ненавидят предпринимателей, в которых видят бессер-
дечных виновников этой судьбы; что они ругают представителей вла-
сти, которые в их глазах являются виновниками их положения; что
они устраивают демонстрации против роста цен; что они выходят на
улицу с провозглашением своих требований, - все это кое-как еще
можно было понять. Но что было совершенно непонятно, так это та
безграничная ненависть, с которой они относятся к собственной народ-
ности, к величию своего народа, та ненависть, с которой они бесчестят
историю собственной страны и вываливают в грязи имена ее великих
деятелей.

Эта борьба против собственной страны, собственного гнезда, соб-
ственного очага бессмысленна и непонятна. Это просто противоесте-
ственно.

От этого порока их можно было излечить иногда на несколько
дней, максимум на несколько недель. В скором времени при встрече
с тем, кто казался тебе излеченным, приходилось убеждаться, что он
остался прежним, что он опять во власти противоестественного.

Постепенно я убедился в том, что и социал-демократическая пресса
в преобладающей части находится в руках евреев. Этому обстоятель-
ству я не придал особенно большого значения, так как ведь и с дру-
гими газетами дело обстояло также. Одно обстоятельство однако при-
ходилось отметить: среди тех газет, которые находились в еврейских
руках, нельзя было найти ни одной подлинно национальной газеты в
том смысле, в каком я привык понимать это с детства.

Я превозмог себя и стал теперь систематически читать эти произве-
дения марксистской печати. Мое отрицательное отношение к ним стало
бесконечно возрастать. Тогда я поставил себе задачу поближе узнать,
кто же фабриканты этих концентрированных подлостей.

Начиная с издателя, все до одного были евреи.


Все это имело ту хорошую сторону, что по мере того, как мне
выяснились подлинные носители или распространители идей социал-де-
мократии, моя любовь к собственному народу стала возрастать. Видя
такую дьявольскую ловкость обманщиков, мог ли я продолжать про-
клинать тех простых немецких людей, которые становились жертвой
обмана. Ведь сам я лишь с трудом избавился от тех пут, которые рас-
ставляла мне лживая диалектика этой расы. И сам же я убедился, как
трудно иметь дело с этими людьми, которым ничего не стоит лгать на
каждом шагу, начисто отрицать только что сказанное, через одну мину-
ту переменить свое мнение и т.д.

Нет, чем больше я узнавал еврея, тем больше я должен был про-
щать рабочего.

Всю тяжесть вины я возлагал теперь не на рядового рабочего, а
на тех, кто не хочет взять на себя труд сжалиться над ними и дать
сыну народа то, что по всей справедливости ему принадлежит, и кто не
старается вместе с тем прижать к стенке обманщика и вредителя.

Опыт повседневной жизни побудил меня теперь пристальней заняться
изучением самих источников марксистского учения. Влияние этого уче-
ния стало мне ясным, его успехи бросались в глаза каждый день.
Последствия этих успехов также можно было легко себе представить,
если иметь хоть немножко фантазии. Для меня оставался только еще
неясным вопрос о том, понимали ли сами создатели этого учения,
к каким именно результатам должно оно привести, видели ли они сами
неизбежные окончательные последствия их злого дела или сами они
были жертвой ошибки.

Возможным казалось мне тогда и то и другое.
В первом случае обязанностью каждого мыслящего человека было
войти в лагерь этого несчастного движения, чтобы таким образом
все-таки помочь избегнуть наибольшего зла; во втором случае первые
виновники этой народной болезни должны были быть исчадием ада,
ибо только в мозгу чудовища, а не человека мог возникнуть конкрет-
ный план создания такой организации, деятельность которой должна
привести к краху человеческой культуры, к уничтожению мира.

В этом последнем случае спасти могла только борьба; борьба всеми
средствами, которые только знают человеческий дух, человеческий
разум и воля, независимо от того, какой стороне судьба принесет
окончательную победу.

Вот что привело меня к мысли о необходимости поближе познако-
миться с основателями этого учения и таким образом изучить его ис-
токи. Своей цели я достиг, быть может, скорей, чем надеялся сам. Это
произошло благодаря тому, что я имел уже тогда некоторые, хотя и

Я стал скупать все доступные мне социал-демократические брони"
ры и добиваться, кто же их авторы. Одни евреи! Я стал приглядывать-
ся к именам почти всех вождей. В подавляющем большинстве - тоже
сыны "избранного" народа. Кого ни возьми - депутатов рейхстрата,
секретарей профсоюзов, председателей местных организаций, уличных
агитаторов - все евреи. Куда ни глянешь - все та же тяжелая кар-
тина. Имена всех этих Аустерлицев, Давидов, Адлеров, Эленбогенов
навеки останутся в моей памяти.

Одно мне стало теперь совершенно ясным: та партия, с рядовыми
представителями которой я в течение ряда месяцев вел упорную борь-
бу, находилась под полным исключительным руководством чужого на-
рода, ибо, что еврей не является немцем, это я теперь знал окончатель-
но и бесповоротно.

Только теперь я окончательно узнал, кто является обманщиком
нашего народа.

Уже одного года моего пребывания в Вене было достаточно, чтобы
придти к убеждению: ни один рабочий не является настолько ограни-
ченным, чтобы нельзя было переубедить его, если подойти к нему с
лучшим знанием дела и лучшим уменьем объяснить ему суть. Посте-
пенно я хорошо ознакомился с учением социал-демократии, и теперь
это знание я мог хорошо использовать в борьбе за свои убеждения.
Почти всегда успех оказывался на моей стороне.
Основную часть массы можно было спасти. Но только ценой дол-
гого времени и терпения.

Еврея же никогда нельзя было отклонить от его взгляда.
В те времена я был еще достаточно наивным, чтобы пытаться дока-
зать им все безумие их учения. В моем маленьком кругу я спорил с
ними до хрипоты, до мозолей на языке в полной уверенности, что
должен же я их убедить во вредоносности их марксистских нелепостей.
Результат получался противоположный. Иногда казалось, что чем больше
они начинают понимать уничтожающее действие социал-демократических
теорий в их применении к жизни, тем упрямей продолжают они их
отстаивать.

Чем больше я спорил с ними, тем больше я знакомился с их диа-
лектикой. Сначала они считают каждого своего противника дураком.
Когда же они убеждаются, что это не так, они начинают сами прики-
дываться дураками. Если все это не помогает, они делают вид, что не
понимают в чем дело, или перескакивают совсем в другую область.
Или они с жаром начинают настаивать на том, что само собою разу-
меется, и как только вы соглашаетесь с ними в этом, они немедленно
применяют это совсем к другому вопросу. Как только вы их поймали
на этом, они опять ускользают от сути спора и не желают даже слу-
шать, о чем же в действительности идет речь. Как вы ни пытаетесь ухва-
тить такого апостола, рука ваша как будто уходит в жидкую грязь.
Грязь эта уходит сквозь пальцы и тотчас же каким то образом опять
облегает ваши руки. Но вот вам, хотя и с трудом, удалось побить од-
ного из этаких людей настолько уничтожающе, что ему ничего не остает-
ся больше делать, как согласиться с вами. Вы думаете, что вам удалось
сделать по крайней мере один шаг вперед. Но каково же ваше удивле-
ние на следующий день! На завтра же этот еврей совершенно забы-
вает все что произошло вчера, он продолжает рассказывать свои сказки
и дальше, как ни в чем не бывало. Если вы, возмущенный этим бес-
стыдством, указываете ему на это обстоятельство, он делает вид ис-
кренне изумленного человека; он совершенно не может ничего вспом-
нить из вчерашних споров, кроме того, что он вчера как дважды два
четыре доказал вам свою правоту.

Иногда это меня совершенно обезоруживало. Я просто не знал, чему
удивляться: хорошо привешенному языку или искусству лжи.
Постепенно я начал их ненавидеть.
Я научился ужепонимать язык еврейского народа, и именно
это обстоятельство помогло мне отделить теоретическую
болтовню апостолов этого учения от их реальной практики.
Еврей говорит для того, чтобы скрывать своимысли или,
по меньшей мере, для того, чтобы их завуалировать. Его
подлинную цепь надо искать не в том, что у него сказано или напи-
сано, а в том, что тщательно запрятано между строк.

Для меня наступила пора наибольшего внутреннего переворота, ка-
кой мне когда-либо пришлось пережить. Из расслабленного "граждани-
на мира" я стал фанатиком антисемитизма.

Еще только один раз - это было в последний раз - я в глубине
души пережил тяжелый момент.

Когда я стал глубже изучать всю роль еврейского народа во все-
мирной истории, у меня однажды внезапно опять промелькнула мысль,
что, может быть, неисповедимые судьбы по причинам, которые нам,
бедным людям, остаются еще неизвестными, все-таки предначертали
окончательную победу именно этому маленькому народу.

Может быть этому народу, который испокон веков живет на этой
земле, все же в награду достанется вся земля?

Имеем ли мы объективное право бороться за самосохранение или
это право имеет только субъективное обоснование?

Когда я окончательно углубился в изучение марксизма и со спокой-
ной ясностью подвел итог деятельности еврейского народа, судьба
сама дала мне свой ответ.

Еврейское учение марксизма отвергает аристократический принцип
рождения и на место извечного превосходства силы и индивидуальности
ставит численность массы и ее мертвый вес. Марксизм отрицает в чело-
веке ценность личности, он оспаривает значение народности и расы
и отнимает таким образом, у человечества предпосылки его существо-
вания и его культуры. Если бы марксизм стал основой всего мира,
это означало бы конец всякой системы, какую до сих пор представлял
себе ум человеческий. Для обитателей нашей планеты это означало
бы конец их существования.

Если бы еврею с помощью его марксистского символа веры удалось
одержать победу над народами мира, его корона стала бы венцом на
могиле всего человечества. Тогда наша планета, как было с ней мил-
лионы лет назад, носилась бы в эфире, опять безлюдная и пустая.
Вечная природа безжалостно мстит за нарушение ее законов.
Ныне я уверен, что действую вполне в духе творца всемогущего:
борясь за уничтожение еврейства, я борюсь за дело божие.
...
(c)18
Subscribe

Buy for 10 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 18 comments